EuroDialogNr 1/97
Soderzhenije
Menu serwisa
English

Polski


От вражды к сотрудничеству
Беседа с Владиславом Бартошевским

Владислав Бартошевский

Стефан Вильканович: Давай начнем с того, как тебя поймали и выслали в лагерь в Освенцим. Что ты тогда чувствовал? Ты различал немцев и гитлеровцев?

Владислав Бартошевский: Когда в 1939 году на Польшу напали немецкие войска и заняли ее, люди старшего поколения говорили нам, молодым, что немцы проиграют и что оккупация может оказаться не такой уж тяжелой. Жива была еще память о немецком правовом государстве; конечно, допускались кое-какие эксцессы - как на войне, - но международное право и основные права человека должны были в принципе соблюдаться. Однако уже спустя несколько недель начались массовые аресты польской интеллигенции: ученых, инженеров, адвокатов, священнослужителей, учителей, общественных и политических деятелей разных направлений и т.д. Это не были люди, которые вели какие- нибудь действия против оккупантов - просто польская интеллигенция в целом с самого начала рассматривалась как потенциальный враг, с ненавистью и презрением.

Аресты особенно усилились во время немецкой кампании против Франции, Бельгии и Голландии. Оккупанты правильно считали, что международный интерес к Польше в то время упал, и использовали это для усиления преследований. С мая по осень 1940 года аресту и высылке в концентрационные лагеря подверглись около 20 тысяч мужчин, несколько тысяч были расстреляны. Жертвы были представителями интеллигенции.

Я был скорее не очень важной единицей - неопытным молодым человеком 18 лет, но жил я в интеллигентском районе, вот и попался. 19 сентября 1940 года меня арестовали вместе с двумя тысячами других и перевезли в Освенцим. Там я получил номер польского политзаключенного - 4427, и стал одним из первых подопытных кроликов политики ненависти. Уроки ненависти я получал непосредственно на себе, но и как свидетель - постоянно наблюдая вокруг себя пытки и смерть. Тогда еще в лагере не было евреев, решение об их уничтожении было принято позже. Кроме поляков, там были немногие чехи и немецкие уголовники, которые служили помощниками палачей.

В лагере я встречал многих пожилых, образованных и знающих Германию поляков; как и другие, они были совсем не подготовлены к такого рода переживаниям. Они чувствовали себя так, как будто попали внезапно в седьмой круг дантовского ада - здесь соединялись война и ненависть. А ненависть к полякам была качественно иной, чем к представителям западноевропейских наций. Там она касалась некоторых людей или групп, но не наций в целом. К полякам относились гораздо более жестоко: уже то, что дома был радиоприемник, каралось концлагерем или смертью. К нам относились как к подлюдям (к евреям - как к паразитам). Сегодня мы знаем, что это вытекало из многосторонней и старательной подготовки, направленной на стимулирование ненависти как метода власти.

В Освенциме так называемых "хороших немцев" я не встречал. Однажды случайно мне довелось послушать излияния немецкого коммуниста. Он не сомневался, что поляки - более низкая категория людей, но считал, что убивать их не следует. Он допускал возможность падения Гитлера, но считал, что немцы все равно будут играть главную роль в Европе. Его взгляды не очень мне нравились.

Мне крупно повезло. После семи месяцев заключения мне удалось выйти из лагеря благодаря тому, что я был сотрудником польского Красного Креста. Усилия этой организации привели к освобождению нескольких сот человек, в том числе и меня. Я был тяжело болен и с трудом выздоровел.

Многое я оценивал сквозь призму собственных переживаний. Когда встречал на улице молодого немецкого солдата - моего сверстника, первая мысль была такая: Да знаешь ли ты, парень, что творится? Ты необязательно преступник, тебя призвали в армию, упаковали в эту форму... но знаешь ли ты, что делается? Конечно, я никому из них не задал такой вопрос, потому что никаких контактов между немцами и поляками и быть не могло.

Гитлер сказал когда-то, что совесть - это еврейское изобретение. И в самом деле: чтобы воспитать немцев в духе ненависти, надо было отрезать их от понятий, известных им по Ветхому и Новому Завету, от ответственности перед Богом, от ответственности за людей. Их совестью должен был стать фюрер, вождь. Значит, следовало уничтожать всех, кто мог этому воспротивиться, например, более критически настроенных немецких священнослужителей. Именно поэтому многие из них - защитников совести - попало в лагеря или было убито. Некоторые впоследствии были признаны католической Церковью блаженными или святыми. Но во время войны, конечно, мы ничего о них не знали.

С. Вильканович: А почему ты включился в помощь евреям? Это был сознательный выбор или скорее случайность?

В. Бартошевский: Мне посчастливилось встретиться с кругом людей, оказавшим на меня сильное влияние. В их числе была, например, известная католическая писательница Зофья Коссак-Щуцкая. Это были люди намного старше меня и серьезно мыслящие категориями нравственной ответственности за настоящее и будущее страны. Например, они задумывались над тем, какими должны стать в будущем наши отношения с соседями.

Я познакомился также с ксендзом Яном Зеей, сыгравшим впоследствии большую роль в польской духовной жизни. В то время он вел многочисленные религиозные встречи, собирая вокруг себя довольно много людей, главным образом студентов и интеллигентов. Он стал моим духовным руководителем, указал мне жизненный путь. Он считал, что раз я уцелел от освенцимского ада, то в этом был Божий промысел, и поэтому, вместо того чтобы поддаваться усомнениям в Бога, допускающего такие жестокости, я должен воспротивиться злу, которое я знаю лучше других. Следовательно, делать самое главное: спасать людей. Зофья Коссак-Щуцкая как раз организовала акцию по спасению евреев, сначала детей и женщин, бежавших из гетто. Я включился в эту работу, это называлось Совет помощи евреям "Жегота". Мы искали им укрытия, заботились о медицинской помощи, помещали детей (иногда также и женщин) в женские монастыри, снабжали их фальшивыми документами, в том числе свидетельствами о крещении, которые мы получали от знакомых священников.

В это время к нам попали - с большим опозданием, через Лондон - три проповеди мюнстерского епископа Клеменса фон Галлен. По сравнению с нашими ожиданиями они были довольно сдержанными, но в них говорилось о принципе уважения к жизни и о нравственных ценностях - более высоких, чем "фюрерпринцип". Говорилось также об устранении ненависти как метода действий, о принципе солидарности и любви к ближнему. Осуждалась евтаназия, которую в то время начали применять по отношению к некоторым больным или увечным (устранение "недостойной жизни", по официальной терминологии). Проповеди встретили живой отклик в Вестфалии, получили признание также в протестантских кругах. Фашисты ненавидели епископа фон Галлена, хотели арестовать, но колебались, опасаясь излишнего шума.

Мы размножали эти проповеди и распространяли их главным образом в студенческой среде. Это были мои первые действия, направленные на то, чтобы показать людям, что есть "другие немцы". Я продолжал это, несмотря на то, что именно из рук немцев погибли многие близкие мне люди, что в повседневной жизни я встречался с проявлениями жестокости людей, одетых в немецкую форму. Но в тех кругах, в которых я вращался, говорилось о проблеме ненависти и мести. Я помню стихотворение, написанное Леонией Яблонкувной, скрывающейся еврейкой, католичкой, которое представляло собой молитву за жертвы, также за невинные жертвы массовых бомбардировок немецких городов. Стихотворение было напечатано в нашей подпольной католической газете, конечно, анонимно, вызвало споры, даже острые протесты, главным образом из национально-правых кругов. Появился стишок, выражающий примитивное удовлетворение этими бомбардировками, упускающий из виду, что их жертвами были также женщины и дети. Таким образом он вызывал нравственное бесчувствие, а это ведь иногда хуже активного зла. Люди, творящие зло, иногда изменяются; но это гораздо труднее, если человек остается безразличным к злу, когда он говорит "это не мое дело". И я, с типично юношеским упрямством, спрашивал себя: неужели это правда не мое дело? Не я ли должен что-нибудь сделать? И старался делать.

Потом я пережил варшавское восстание - исключительное нагромождение горя и злодеяний, хладнокровно направленных против невинных людей, которое у очень многих должно было вызвать безразличие к страданиям других, например, немецких женщин, детей и стариков, бегущих по приказу своих властей от советского наступления, и гибнущих в пути от холода. С другой стороны, я не встретил потом среди поляков случаев активной ненависти по отношению к побежденным немцам, иногда видел проявления жалости.

После войны я стал действовать в Польской крестьянской партии - единственной легальной оппозиции новым властям, которая желала сохранять хорошие взаимоотношения с соседними странами, но не соглашалась на подчинение Польши Москве. Выходил уже "Тыгодник повшехны" - журнал, чрезвычайно важный для целого поколения поляков, издаваемый краковским архиепископством, в котором с первого номера особенно подчеркивалось, насколько отравляющими являются последствия ненависти. Это оказало на меня очень сильное влияние. В то же время я узнал о том, что ксендз Зея основал в советском оккупационном секторе в Германии (сегодня на территории Польши) дом для одиноких матерей, и принимает в него как полек, так и немок, часто жертвы изнасилования, молодых, одиноких и беспомощных. Ему помогала Анеля Урбанович, потерявшая мужа в концлагере, малолетнюю дочь в Освенциме, действовавшая вместе со старшей дочерью в подпольном движении. Она имела особое "право" ненавидеть, но она помогала несчастным немкам.

Довольно быстро коммунистические службы безопасности меня арестовали, и начался мой путь заключенного, длившийся шесть с половиной лет. И это опять был особый период жизни, также и потому, что таким образом я был освобожден от вопросов и колебаний, постоянно мучивших тех, кто остался "на свободе" и должен был как-то жить в коммунистической системе. В тюрьме всё было значительно проще: можно было быть или более-менее честным человеком, или сговориться с палачами, третьего пути не было. Именно там, в тюрьме, я встретил многих очень ценных и интересных людей, у которых я все время учился.

С. Вильканович: Но там с тобой случилось еще одно...

В. Бартошевский: Более полугода я сидел в одной камере с тремя людьми: молодым человеком моих лет, настоятелем монастыря на Ясной Горе и капитаном СС из варшавского гестапо. Поскольку я неплохо владел немецким языком, а настоятель не знал его, именно я разговаривал с гестаповцем... Потом к нам подсадили проповедника Свидетелей Иеговы, который был вполне безразличен к немцу, но пытался обратить в свою веру настоятеля монастыря... Это разговоры были для меня очень полезны. Я не старался понять поступки немца, так как по неписанному договору о них не говорилось. Его уже приговорили к смерти, но приговор не приводили в исполнение - для чего-то он был нужен, чего-то от него ожидали, что-то за его услуги обещали. Его казнили год спустя. Было ему за сорок, он был из мещанской семьи, из маленького городка, у родители вели закусочную. Он говорил, что его семья верующая (протестанты), но он сам пользовался формулировкой, указывающей на то, что он верит в какого-то Бога, но не связан ни с какой церковью. Я старался понять его биографию, его мотивировки - только и всего. Он не понимал зла, в котором участвовал. Под влиянием встреч с поляками в тюрьме он только пришел к выводу, что Гитлера плохо информировали - поляки не низшая раса (другое дело евреи...). Он не раскаивался, а лишь по-другому освещал вопрос. Но он был хорошим товарищем. Впрочем, я тоже: отдавал ему мою порцию сигарет - я не курю, - за что он был очень благодарен, потому что считал, что мы (отец настоятель тоже отдавал ему сигареты) относимся к нему как к человеку.

Намного позже я узнал, что в последие дни войнв в Касселе, когда уже слышна была артиллерия победителей, он велел расстрелять группу иностранных рабочих разных национальностей, чтобы предотвратить возможность ограблений магазинов, а то какой-то рабочий якобы на этом попался... Англичане приговорили его к смерти и передали полякам, потому что в Польше его разыскивали за преступления в Варшаве и Люблине. А в камере он плакал от волнения, услышав когда-то в полуоткрытое окно музыку Баха...

С. Вильканович: А как начались твои нормальные контакты с немцами?

В. Бартошевский: После освобождения из тюрьмы я занялся расследованием гитлеровских преступлений в Польше, что не могло настраивать меня положительно к ним, хотя я вовсе не старался расследовать ненависти немцев к полякам, а страдания и потери моих соотечественников. Новое появилось в начале 60-ых годов, когда в Польшу начали приезжать группы немцев в рамках Aktion Sьhnezeichen - "Акции знаков покаяния". Эти первые группы состояли из молодых протестантов из ГДР. Никакие не интеллектуалы - просто молодые люди, часто школьники, студенты или молодые ремесленники. Они совершали покаянные паломничества по следам деяний поколения своих отцов. Власти ГДР смирялись с этим, хотя неохотно, так как им не нравился христианский характер этих поездок. Приезжали также основатель Акции, доктор Лотар Крейсиг, очень заслуженный человек, и католический заместитель председателя Гюнтер Серхен...

С. Вильканович: Я напомню, что мы намеревались ходатайствовать о присуждении Крейсигу Нобелевской премии мира, но не хватило сил и инициативы, очень жаль...

В. Бартошевский: Об этом я не знал, а ведь он был этого достоин... Идея зародилась в протестантской среде, но в Акции участвовали также католики, в том числе ксендзы. Я встретился с ними благодаря людям из круга журнала "Тыгодник повшехны". В то время они налаживали первые контакты с немцами, в Германию поехали Станислав Стомма и Стефан Киселевский (это им удалось, так как они были тогда депутатами Сейма), и познакомились с разными людьми и кругами. А вот я, по поручению редакции журнала, с которой сотрудничал, начал курировать приезжавшие в Варшаву немецкие группы при помощи варшавского Клуба католической интеллигенции. Я водил их по городу, показывал особенно важные для них места. Я был представителем редакции, и одновременно человеком, который сам был в лагере, следовательно, достоверным свидетелем, которому, когда все это происходило, было столько же лет, сколько им сейчас. Это были первые мои нормальные контакты с немцами...

В 1962 году в Варшаве открылась первая дипломатическая точка ФРГ - торгпредство. Это позволило наладить новые контакты. Впрочем, в те времена только я да Стефан Киселевский заходили туда... Я получил приглашение в Германию, но осуществить поездку оказалось очень трудно. Осенью 1963 года я впервые выехал за границу, но в Израиль, куда меня пригласили для того, чтобы я посадил дерево, названное моим именем, как выражение благодарности за мою деятельность в Совете помощи евреям. Власти решили, что это будет полезным для образа Польши в мире, и в конце концов выдали мне заграничный паспорт после вмешательства депутатского клуба "Знак". В Германию я поехал только весной 1965 года, когда готовился меморандум евангелической Церкви по вопросу взаимоотношений с Польшей. Я наладил связь также с организацией "Бенсбергер крайс" и с редакцией "Dokumente-Documents" - журнала, посвященного французско-немецкому примирению, захотевшую включить в свою работу какие-то польские акценты. Формально я был гостем этой редакции, она организовала мне поездку по стране, предоставив возможность контактов с разными кругами. Именно в то время родилась, в частности, многолетняя дружба с Г. Бёллем, ставшим потом международным председателем ПЕН-Клуба, а я стал секретарем польского клуба.

Меморандум был принят польскими властями скорее благосклонно (это ведь были протестанты, у них в Польше не было сильных партнеров); хуже дело обстояло с написанным осенью того года посланием польских епископов немецким, приглашавшим их на торжества 1000-летия крещения Польши (1966), в котором фигурировали исторические слова: "прощаем и просим прощения". Тогда я думал и сейчас думаю, что это было написано под наитием Святого Духа, а ответ немецких епископов оказался на высоком уровне культуры диалога, но был скорее уклончивым, без ожидаемой смелости и братства.

С. Вильканович: И всё же этот обмен посланий начал великое дело...

В. Бартошевский: Согласен, хотя первоначально это не все видели, очень многие католики считали прощение (и в особенности просьбу о прощении) преждевременным или необоснованным. Никто не выступил против епископов (не считая протестов, организованных властями), но степень поддержки была очень разной.

Послание польских епископов очень побудил некоторые католические круги в Германии, например, Pax Christi или Центральный комитет немецких католиков. Эти круги начали развивать контакты с польскими католиками. На рубеже 60-ых и 70-ых годов мы выработали уже модель постоянных контактов с организацией Pax Christi в форме так называемых "Znak-Seminaren" или "освенцимских семинаров", начавших работу в Освенциме и проходивших затем попеременно в Польше и ФРГ. Я участвовал в них в Польше, но в ФРГ не всегда мне удавалось попасть - не выдавали паспорт. Семинары получили большое значение, ими заинтересовался также кардинал Войтыла, который приехал в Тынец под Краковом для серьезной беседы с его участниками, а во время встреч с редакциями журналов "Тыгодник повшехны" и "Знак" часто спрашивал о них. Во время бесед, которые мне посчастливилось провести с ним, он призывал меня продолжать это дело. В 1977 году я был в Германии, и тогда беседовал с секретарем епископата отцом прелатом Хомайером, который просил меня передать кардиналу Войтыле некоторые сведения и оценки. Я мог это сделать лично, лишний раз убедившись при этом, как важно было для него это сотрудничество.

Мое сотрудничество с организацией Pax Christi развивалось прежде всего благодаря ее секретарю Рейнгольду Леману, брату нынешнего председателя епископата Германии. Однажды он даже приехал в Польшу для того, чтобы убедить тогдашнего директора Управления по делам религий, что моя поездка в Германию, связанная с выплатой компенсаций жертвам нацизма, абсолютно необходима. Мне довелось также многократно встречаться с разными католическими и протестантскими группами, выступить на радио и на телевидении, дать несколько интервью и т.д.

С. Вильканович: А как началась твоя университетская карьера в Германии?

В. Бартошевский: Сначала это были встречи с немецкой молодежью, визиты в гимназиях, где я говорил о войне и польско-немецких взаимоотношениях. В 1982 году, когда меня освободили из интернирования (здесь я должен упомянуть, что Центральный комитет немецких католиков и даже немецкие епископы требовали немедленно освободить меня и Тадеуша Мазовецкого), я получил приглашение в научный институт в Берлин для годичного пребывания. В течение этого года я, естественно, встречался главным образом с учеными, кроме того, с журналистами и политиками. С 1983 года благодаря посредничеству председателя Центрального комитета немецких католиков и одновременно министра науки и культуры Баварии профессора Ганса Майера я занял пост профессора в университете в Мюнхене, где я преподавал в течение двенадцати семестров, а затем еще два семестра в Католическом университете в Айхштедте, три семестра в Аугсбурге, опять в Мюнхене... Я преподавал политические науки и сравнительную историю. Конечно, тогда я много встречался со студенческой молодежью, это было для меня чрезвычайно интересно. Впрочем, мое положение было очень хорошим, так как я нравился всем: левым - потому что был в Освенциме, правым - потому что сидел в коммунистической тюрьме, немцам из Польши - потому что я их понимал, беженцам из ГДР - потому что знаю систему, в которой они жили, и боролся с ней... Я говорил главным образом о моделях тоталитарных систем на примере Третьего Рейха, ГДР, Польши, Чехословакии и Венгрии. Это вызывало живой интерес, ко мне на спецсеминары записывалось от 50 до 90 человек, я руководил дипломными работами и одной кандидатской диссертацией - о польских ксендзах в лагере Дахау. Однажды я предложил, впервые в истории мюнхенского университета, массовое уничтожение евреев (Holocaust) как тему годичного спецсеминара. Участники подготовили около 50 работ, копии которых я послал Американскому еврейскому комитету в Нью-Йорк. В общем, строил мосты, как умел.

С. Вильканович: А сегодня большинство поляков считает, что Германия должна быть нашим главным экономическим и политическим партнером. Этой невообразимой еще не так давно революции в сознании способствовали также и твои старания. Но давай перейдем теперь к другим мостам - на восток... Это очень трудный и животрепещущий вопрос.

В. Бартошевский: Эта задача не менее трудная и не менее важная... Здесь нагромождены исторические обиды, главным образом начиная с 1939 года: пакт Риббентропп- Молотов, нож в спину во время немецкой агрессии на Польшу, известный сегодня и подтвержденный достоверной документацией расстрел около 20 тысяч польских офицеров в Катыни и в других местах, ссылка в глубину России около полутора миллионов польских граждан... Эта трагическая страница истории жива в сознании поляков, она так и не была перевернута или закрыта. Так называемое освобождение Польши не приносило нам свободы, для поляков это было вторжение армии, побеждающей наших врагов. Это не было такое освобождение, как в западной Европе, где никто из западных союзников не намеревался ведь оккупировать Бельгию или Голландию или силой присоединять их к какой-то системе... Освобождать и строить империю - не одно и то же. Никто не требует сегодня от русских, чтобы они считали, будто Наполеон освобождал их.

По сути дела это польско-советские счеты, но ведь именно русские представляли советскую систему, следовательно, это также и польско-русские счеты. Известно, что ненависть к полякам за проигранную в 1920 году войну толкала Сталина уничтожать польскую интеллигенцию. Правда, он уничтожал также элиты других наций, например, в прибалтийских странах, но это не уменьшает обид поляков.

Итак, что же делать? Очень нужно протянуть руку, но одного рукопожатия премьер-министров, даже заключения ими какого-то количества соглашений недостаточно. Необходимо примирение народов. Но здесь я вижу ряд обстоятельств, которые затрудняют такое примирение. Нет партнера для переговоров с польской католической Церковью, такого, как протестантская и католическая Церкви в Германии. Православная Церковь не проявляет готовности к контактам в этой плоскости. Нет стабильных политических партий в России, готовых к этого типа диалогу. Есть еще один чувствительный пункт: коммунистическая партия никогда не была признана преступной организацией. Коммунистическая партия Российской Федерации существует и провозглашает крайние взгляды, поддерживает имперское мышление и такие же стремления - примером может служить высказывания о "ближнем зарубежии". Это может быть понято как убеждение в том, что следует вернуть то, что временно было потеряно Россией. Представьте, что случилось бы, если бы какой-нибудь немецкий политик сказал, что, например, Дания, Бельгия или Голландия принадлежат к сфере "ближнего зарубежья" Германии. Такое высказывание невообразимо. А в России это нормально - так говорят в партии г-на Зюганова, в партии г-на Жириновского, а ведь эти партии поддерживаются миллионами избирателей. А вот их политический противник, генерал Лебедь дал интервью нескольким западным журналам, в которых он говорил, что не знает, что делать в России с понятием демократии. Итак, поляки не могут спать спокойно, хотя к самим русским они относятся скорее доброжелательно, также к тем, с кем встречаются в нашей стране. Их много, они торгуют или работают, часто нелегально, и это не вызывает отрицательных реакций, пока не появится какое- нибудь уголовное дело. Нет общего отрицательного отношения к русским, но есть страх перед российским государством.

Поэтому путь к примирению очень сложен. Мы находимся в такой ситуации, как с немцами до послания польских епископов немецким: отдельные лица или небольшие группы что-то ищут, пытаются делать что-то положительное в области культуры, но это всё еще очень мало. Нет какой-нибудь более общей стратегии действий в сфере польско-российских отношений. Есть люди из военного поколения, пережившие ад советских лагерей, которые не питают ненависти к русским и хотели бы что-то положительное сделать. Я очень ценю деятельность "Мемориала", но она имеет ограниченный характер. Я думаю, что здесь не обойтись без какого-то важного символического жеста... Не обойтись без русского серьезного партнера - я скажу больше: без православной Церкви, с голосом которой люди в России считаются.

Я только однажды был в Москве, как министр иностранных дел. Я выразил желание посетить православную церковь, католический костел и синагогу. Желание посетить церковь и синагогу было принято не без удивления. Посещение католического костела - это естественно, но церкви и синагоги? В церковь мы приехали за несколько минут до положенного времени, священника еще не было, кто-то побежал искать его. Я вошел в церковь и преклонил колени перед иконой Богоматери. Спустя минуту пришел священник, поздоровался и спросил: Это вы - министр иностранных дел?". Я подтвердил, а он спрашивал дальше: "Но вы человек верующий, верующий в Богородицу?" "Да". Он был смущен и тронут одновременно, благодарил меня, подарил икону.

С. Вильканович: Итак, может быть, следовало бы устраивать побольше таких встреч? В этом случае это был жест министра, но мне кажется, что в нынешней обстановке действия министров менее важны, чем работа журналистов и сотрудничество различных общественных организаций или групп более неофициального характера. Основное значение имеет кроме того экуменическое сотрудничество, направленное скорее на оказание взаимной практической помощи в повседневной работе, нежели на диалог теологов или встречи высокопоставленных лиц церковной иерархии. Последние кажутся, пожалуй, самыми трудными. Но всё же я чувствую, что необходим какой-нибудь большой символический жест, похожий на послание польских епископов немецким.

В. Бартошевский: Я тоже вижу такую необходимость, но у меня нет готового замысла.

С. Вильканович: Я вижу возможность разных частных действий, но тоже не вижу того великого, символического шага к открытости. Итак, нам придется оставить этот вопрос нерешенным и просить всех, кто будет читать эти слова, задуматься над этим вместе с нами и поделиться своим мнением. Спасибо за беседу!